Мой сизифов труд

Здравствуйте, дорогие товарищи.

Сразу должен вас предупредить: я живу на Украине. А поскольку у многих рабочих отсюда жизнь — это жизнь вечного «шабашкина» и гастарбайтера, то и рассказ мой будет вестись об атомизированном украинском рабочем в лице меня лично. О делах в конкретной отрасли — в Украине и не только — тоже будет, но всё же я являюсь выразителем своего субъективного взгляда и своего личного пути, со всеми вытекающими отсюда огрехами.

Рассказ я планирую начать с краткого предисловия и провести вас через три профессии разом, плавно вытекающие одна из другой. Мне показалось, так будет правильнее — не поддаться искушению в угоду простоте порубить этот рассказ на три отдельных текста. Потому что тогда теряется связка и утрачивается общая нить повествования.

Часть первая. Строитель.

Начался мой путь в мастера ремонтов и строители ещё лет в 14–15, когда просто захотелось иметь свои деньги. Я из семьи бедной и 90-е хорошо помню: как нечего было есть в самом прямом смысле, как рацион неделями состоял из риса, чуть приправленного томатным соком и чесноком, чтобы это вообще можно было глотать.

Надо сказать, чтобы вдоволь наесться — не было даже этого. И когда ты третьеклашка–пятиклашка (я 88-го года), такие эпизоды крепко врезаются в память. После этого волей-неволей начинаешь понимать дедушек и бабушек, которые запрещают выбрасывать хлеб. Кому-то это может показаться старческими «загонами», но на самом деле за этим стоит целый ряд факторов: голодное детство, понимание того, что за этим куском хлеба стоит человеческий труд (никакой магии нет, Гарри — хлеб не материализуется в магазине из воздуха), и банальная бережливость.

Так что баловнем судьбы я никогда не был. А почувствовать себя человеком хотелось. Что делать? Берём местную газетёнку с объявлениями и начинаем прозванивать всё, что кажется тебе по плечу. Стройка подвернулась сама собой. Условия показались мне максимально привлекательными, и так я впервые попал в подмастерья по ремонтам квартир.

Дальше всё закрутилось и завертелось. Работа выполнялась — денежка получалась. Ремесло это, надо сказать, мне очень нравилось. В нём было огромное количество тяжелейшей рутины, которая внезапно сменялась этапами лёгкого творчества. И вот на эти качели я, наверное, и подсел.

Сначала ты неделю долбишь перфоратором бетон, пилишь дверные проёмы, дышишь этой мерзкой пылью. Потом начинается новый этап: ты прокладываешь пластиковые трубы под тёплый пол, заливаешь стяжку, потом стены из гипса, обои, ламинат, плинтуса. И в конце — красота. Ты ходишь по готовой квартире и не веришь глазам: неужели всю эту красоту сделал я? А когда ко всему начинаешь сравнивать фотографии «до» и «после» — ооо… тут сразу всё становится понятно.

Помимо этого, профессия подразумевает постоянное обучение, дообучение и совершенствование. Постоянно появляются новые инструменты, новые техники, новые виды стройматериалов. Всё это становится более качественным, интересным, легко монтируемым, прогрессивным. И ты уже вроде не вол в упряжке, не просто тягловая сила, а человек, который собирает конструктор в своё удовольствие и получает за это деньги.

Сидеть в скучном офисе и перебирать с утра до ночи бумажки — это работа не для меня. А вот постоянное движение, перемены, ощущение движения вперёд — это подкупает.
Но было в этом ремесле и весьма удручающее, неискоренимое явление. Называется оно — «кидалово». Рано или поздно именно им заканчивался почти любой праздник жизни. И часто бывало так: либо работа хорошая — и тебя обязательно там рано или поздно кинут, либо работа такая, с которой ты сам очень скоро сбежишь, не дожидаясь последнего.

Был у меня с самого начала, как я тогда считал, некий «изъян», не позволявший покорно терпеть подобные эпизоды. Ребята на стройке могли возмущаться, поругать дорогое начальство за бутылкой пива — и на этом всё. А на следующий день снова выходили на работу.

Я же, если говорил, что раз мне не заплатили обещанного по тем или иным надуманным причинам, то я больше не выйду. И когда я действительно не выходил на следующий день, все искренне удивлялись, начинали мне названивать и спрашивать, почему я не на работе. Кому я это всё вечером, спрашивается, рассказывал? – непонятно. Вроде ясно выразился, сюда я больше не вернусь. Цiлую, люблю — бувайте.

Именно кидалово и стало главным препятствием на моём пути в освоении этой профессии в полной мере. Потому что если метить, как я тогда считал, на какие-то серьёзные работы — например, ехать в Москву или ещё куда-нибудь, где водятся деньги, — для этого нужен опыт и мастерство. А чтобы их получить, нужно где-то набраться опыта, там, где тебя возьмут без вопросов и научат. И вот тут-то этот «изъян» и вылезал.
В итоге кидалово часто отбивало охоту продолжать работать на стройке. Бросая её, я годами кочевал с одной работы на другую в поисках нормального места. А когда ничего подходящего не подворачивалось, снова возвращался на стройку. По сути, строительство всё время разбавлялась всем, что попадалось под руку: заправки, оптовые базы, склады продовольствия, работа официантом. А потом — снова строительство: от отделки квартир до возведения церквей.

При этом почувствовать себя более свободным, чем на стройке, мне не удавалось нигде. Здесь тебе и чаю можно попить, когда хочешь, и перекурить, и если нужно — в любой момент предупредить, что не выйдешь, и сбегать к врачу. Ни справок, ни клятв на крови. Нужно — сходи, сделай. Да и деньги такие, что человеку без образования (по крайней мере, как казалось мне тогда, с тогдашней колокольни) больше нигде не заработать.

Ну а дальше — как обычно. Снова несправедливое распределение, «крысятничество», снова кидают, и ты катаешься на этой чёртовой колеснице по кругу до тех пор, пока всё не осточертеет.

Удручало ещё и то, что годы идут, тебе уже давно за 25, а за спиной у тебя ничего нет. Ни квартиры, ни стабильной работы, ни запасов денег, ни образования, ни семьи, ни стажа, ни перспектив. В общем — ни черта нет, кроме возможности однажды заболеть, лет через эдак -надцать и остаться где-нибудь под забором, замёрзнув насмерть апрельской студёной ночью.

Сподвигнутый тяжёлыми мыслями, в очередной раз я решил поискать возможность уцепиться за будущее в таком месте, которое хотя бы отдалённо напоминало бы нечто стабильное и с какими-никакими перспективами. Основательно порывшись в интернетах, я наткнулся на объявление: ювелирный завод набирает рабочих, возможно обучение.

«Ну ничего себе! — подумал я. — Ювелирный завод звучит солидно. Это обязательно нужно попробовать».

В итоге бегу на собеседование. Собеседует меня аж цельный директор. Но в шлифовщики, как предполагалось изначально, меня не берут, а предлагают вместо этого закрепку. Ни про то, ни про другое я не имел ни малейшего представления и даже на ютубах не до конца понял, что будет входить в мои обязанности. Но на учёбу всё равно потопал.

Выделили нам пару мест в женском «отделе», где порядка восьми девчонок ставили камни в воск (позже об этом), и приставили к нам — мне и ещё одному парню — дядьку-алкаша. Когда-то он здесь работал, потом вышел на пенсию, а теперь вернулся в качестве наставника. Толку от него было немного: он то и дело шлялся по заводу и, судя по всему, подкидывал дальше, чтобы жар в груди не спадал. Но кое-какие задания нам всё же давал, и чему-то мы учились.

Однако, учитывая малую пользу от мэтра, я начал бегать в комнату напротив, где сидели парни-закрепщики — мастера, и спрашивать всё, что мне было непонятно, уже у них. Они, конечно, были не в восторге от прибывших салаг, но, видимо, отвечать грубо им было неудобно, и они всё-таки объясняли, как надо и как правильно. Так, день за днём, обучение мы кое-как одолели, и нас отправили на закрепку — в комнату к «большим дядям», тем самым парням.

Условия после стройки казались чем-то нереальным. Даже не верилось, что так вообще можно работать. После того как ты на стройке в минус двадцать стоишь целый день в бетонной коробке, поднимаешь на лебёдке вёдра с цементом, работаешь под дождём или на лесах — здесь всё выглядело как курорт. Тёплый офис, всё зашито пластиком. Будто вернулся на ремонты квартир, только ещё лучше. Есть кондиционер. Хочешь чаю — купили чайник, заваривай в любое время. Никаких обедов ждать не нужно. Сидишь как дома, потягиваешь из кружечки, кушаешь коржик — красота.

Работа нашей профессии была сдельная. По сути, приходи, когда хочешь, делай — получай. По приходу и уходу, конечно, регламент есть, но на закрепке, где я был, и на цепях у других ребят никаких жёстких правил не распространялось. Это считалось «элитным подразделением». К тому же, как объяснили старожилы, расценки они когда-то выбили нормальные по меркам города, и работать было можно.

Дальше всё пошло своим чередом: знакомство с коллективом, притирка к братьям по цеху (всего нас было человек десять), и понеслась работа. Мы с моим напарником, как школяры, попали на серебро. Сидим со всеми вместе, но у остальных золотые изделия, а у нас серебряные. Приставили к нам наставника — из бывалых, в лице, судя по всему, самого именитого алкоголика в городе. Он тоже сидел на серебре, потому что доверять золото чревато лишней переплавкой.

Остальные парни были отличные — по крайней мере, на тот момент так казалось — и всё было вроде бы в порядке.

Сама работа — исключительно ручная и действительно ювелирная. Сначала изделия моделируют на компьютере. Потом делают восковую модель. После её засовывают в опоку из гипса и проливают сверху жидким металлом. Воск вытекает — изделие остаётся. Дальше полировка и шлифовка. Этим обычно занимаются девушки.

Работа у них, надо сказать, страшная. Микрочастицы металла постоянно летают по цеху, и они этим дышат годами. Никакие вытяжки от такого не спасают. Плюс убиваются руки из-за постоянного контакта с пастами, абразивом, водой. Добавьте к этому дикий шум шлифовальных машин.

Чтобы перевести дух, все — и они, и мы — каждые пару часов высыпали во двор на никотиновую ингаляцию. Там можно было поболтать, пошутить, и иногда складывалось ощущение, что ты не на работе, а в каком-то пионерлагере. Все дружелюбные, весёлые, улыбчивые, отзывчивые.

Если нужно — вне обеда написал заявление, подписал у завпроизводства и выскочил через проходную. В обед выход через КПП свободен для всех. А поскольку заводик находился в центре города, все блага цивилизации были под рукой.

Эту вольницу сложно описать. Можно было вообще забить на всё и пойти в кино, поесть мороженого, бахнуть по дороге рюмку текилы, пошастать по магазинам, и не страшно опоздать на работу. Если даже спросят, почему задержался, достаточно сказать любую дежурную фразу — и этого хватит.

Обычно, конечно, всё выглядело скромнее. Выше я описал скорее возможности в целом. Но когда тебе всё можно, этого почему-то не хочется. Будни проходили спокойнее: купил булочку, прибежал в беседку, где собиралась вся общительная толпа, умял ее в кругу весёлого коллектива и го работать. Либо все разбредаются по цехам, и можно бегать друг к другу в гости, угощать коржиками и общаться уже более узким кругом. В общем, лучшая работа в мире.
Рано или поздно обед заканчивался, и работа продолжалась. Наконец изделие, прошедшее подготовительные этапы и шлифовку, попадало к нам в руки. Если это была новая модель, «запихнуть» в неё камень обычно пробовал самый опытный — так требовала зав. производства.

Камни в 90% случаев — циркон. Дешёвый ширпотреб: блестит как брюль, стоит копейки, а продаётся в золоте и серебре на ура. При этом непричастный человек даже не заметит, что камень лопнул и утратил блеск. И более того, я сам привыкал к этому почти месяц.

Есть такая рабочая проблема — непрофессионализм и халатность. Когда формируют восковые «ёлки» (буквально ёлочки из изделий), девушки поштучно вставляют в каждое гнездо камни. Например, серьга в виде листочка, и вся её поверхность усыпана камнями один к одному. Там вполне может быть и 200, и 400 штук. Всё это женщины тыкают руками.

Работа эта крайне низкооплачиваемая и неблагодарная. В 2020 году им платили 5–6 тысяч гривен. Доллар тогда был по 25–27. Моя начальница, которая выдавала работу и вела учёт сделанного, получала около 5 тысяч. Их «кабинет» — отдельная будка из пластика со стеклом во всю высоту, квадратный метр без преувеличения, без кондиционера. Два человека — мужик и девчонка — принимали металл, камни, готовые изделия, всё учитывали и прятали в сейф.

Схема была простой: насчитали мне, условно, 200 колец, насыпали 200 камней, я расписался и пошёл работать. Потерял кольцо — секир-башка, платишь из зарплаты.

И вот, когда литейщик забивает на правила или закупают плохие камни, при литье они массово лопаются из-за температуры и усадки металла. Так, все 200 камней, которые девчонка натыкала в серьги, пропадают — просто растрескиваются. А натыкала она не одну серьгу, а целую серию. В итоге испорчены десятки изделий.

Дальше это дело отдают мне или любому желающему. За отдельную плату ты должен визуально разделить камни на «битые» и «небитые», а затем выдолбить первые шилом. Чаще всего пометки делали на ОТК [отдел контроля качества] и работники сейфа, и к нам изделия попадали уже закрашенные маркером, так что не ошибёшься, но иногда приходилось делать все на глазок, не критично.

Различить битый камень неподготовленному глазу поначалу невозможно. Но когда научился, развидеть это уже нельзя. Ты начинаешь подмечать битые камни у девушки в автобусе, у продавца в магазине, на витринах, в общем, везде.

В итоге камни вытаскивают (зачем их вообще вставляли?), потом ставят новые. Делали это заранее потому, что капиталисту так дешевле. Девочка вставляет камни в воск за копейки или почти бесплатно. Я же, как закрепщик, ставлю циркон в серебро уже по 80 копеек за штуку, а если особым образом, «тарелочкой» — то по 2 гривны.

В результате — двойная, тройная работа. Камни вставили, запороли, изделия шлифанули, кто-то потратил время на осмотр, мы выдолбили все снова, засверлили гнёзда, поставили опять, потом снова полировка, снова ОТК, и так по кругу, пока не повесят бирку.

Каждый этап — это угары, стирание металла, который потом обязательно вычтут из зарплаты. Взамен, каждый получает с этой карусели свою копеечку. В противном случае, с такими зарплатами завод бы наверное развалился — всё держалось именно на этом безумии.

Что примечательно, вытащить этот камешек шилом для меня по деньгам выходило больше, чем девчонке поставить его изначально. А ведь его ещё нужно было потом вставить обратно. В итоге получался чистый дурдом, где проделывалась дурная работа: по кругу гонялись бесчисленные тысячи камней и сотни изделий. Расценки на любой вид работы зависели от типа закрепки, металла, из которого изготовлено изделие, а также величины и качества камней.

Что до самой работы, то, чтобы закрепить камень, человеку необходимо силой нажима на металл создать так называемый крапан — бугорок — либо, если он уже есть, натащить имеющийся на тонкую грань камня так, чтобы не раздавить его и не сколоть. При этом сколоть можно даже алмаз. Поэтому желающих браться за дорогие камни было немного: порча такого — это труба.

Вообще, ставить полудраги и драги, которые к тому же хрупки, по ощущениям иногда сродни сапёрному делу. В каждом конкретном случае ты не знаешь, чем это закончится: всё пройдёт гладко или камень лопнет. Если сломать циркон или полудраг — беда невелика. Отругают, но с зарплаты, как правило, не вычтут, если, конечно, не бить их десятками. А вот с драгоценными камнями ответственность уже совсем другая.

Я, к счастью, с таковыми дела почти не имел и, честно говоря, не стал бы за них браться, как бы там ни приплачивали. Надбавки за это, к слову, были смешные. При этом всегда есть риск просто чихнуть или уронить инструмент в ёмкость с камнями — и они полетят по всему цеху. Дальше — приятное времяпрепровождение с ползанием по цеху обеспечено. Искали, конечно, гурьбой и почти всегда находили, но удовольствия в этом мало.

Есть мнение, что где-то всё это делают под микроскопом. У нас — нет. С ним слишком долго возиться: не обхватить нормально тиски, не нависнуть телом для нужного нажима. Работа замедляется в разы. А у нас сделка и такие расценки, что речь идёт о минимальной оплате при минимальном контроле качества. Если бы нас заставили работать под микроскопом, скорость упала бы в десятки раз, и получали бы мы в итоге по пачке сигарет и леденец за щеку.

Торговые агенты, возившие изделия, выли от качества продукции. Из-за забивания всей производственной цепочкой на техпроцессы камни вываливались прямо в момент, когда изделия выкладывали на витрину для презентации. Нам, бывало, устраивали разгон — уже после того, как завпроизводства получила свою долю благодарности от директора. Но все всё понимали: если что-то менять, то менять нужно было всё. И начинать следовало со снабжения и расценок — а это, как нетрудно догадаться, не обсуждалось.

Наверняка многие видели видео в тиктоках и на ютубе, где сидит модный профессионал с оборудованием на сотни тысяч долларов и эффектно, под микроскопом, полчаса ставит один бриллиант. Ну тут только посмеяться. Покажите это в любой ювелирке нашего города — и все юмор заценят. С таким подходом у нас можно было бы заработать долларов двадцать в месяц. Нет уж, клоунаду нужно оставлять за бортом и фигачить камни как семечки. Есть тысяча камней — садишься и с восьми утра, если в каждой серьге по 80 камней, ты их до вечера влупишь. Задержишься на пару часов, но сделаешь. Разумеется, если гнёзда нормальные и изделие не проблемное.

Работник должен быть как станок — ставить сотни и сотни камней в день, чтобы ему что-то капнуло. Если это кольца и камни крупные, с горошину, — хватаешь плоскогубцы и орудуешь ими: десять секунд — кольцо готово. Щёлк, крутнул. Щёлк, крутнул. Бросил. Навык довольно быстро перерастает в умение. Дальше не составляет труда упаковывать камень между четырьмя ножками в два щелчка плоскогубцами. Именно поэтому закрепка хоть что-то зарабатывала в отличие от других — ставка плюс безумная скорость и переработки.

При этом если речь идёт о камне, вставляемом в гнездо, каждое гнездо нужно предварительно засверлить. Если литьё залило всё наглухо — вот нет гнезда, сверлим сверлом. Это сложно и ответственно, можно запороть изделие. Если ситуация штатная — правим посадочное место бормашиной.

Кстати, если реформы с докторами проведут везде, думаю, следующими в очереди на оказание медицинских услуг станут бывшие ювелиры. Бормашиной они владеют виртуозно — если надо, теперь знаете к кому обращаться.

Проблемы изделий, как вы уже поняли, часто начинаются ещё на стадии проектирования. Когда моделлеры забивают на допуски и делают по принципу «я художник, я так вижу», а не из расчёта, влезут ли туда три камня в ряд или нет. И вот приходит тебе такое чудо после литья — и попробуй впихнуть невпихуемое. Сверли как знаешь, заталкивай, ничего не знаем. А всего-то изначально нужно было на стадии проектирования заложить, что металл при литье даст усадку.

Здесь же, в процессе работы, тупятся буры. Их берут самые дешёвые. По идее это расходник, менять их должны регулярно и без вопросов. Но кладовщик больше не даёт. На неё орут, она боится выдать лишнее, чтобы не выхватить.

Приходится жаловаться директору или устраивать забастовку в цеху. Утром приходим на работу, садимся на свои места и просто сидим, болтаем, даже не включая настольные лампы. Это, разумеется, видит стукач снизу, следящий за нами через камеры, и бежит докладывать директору. Работа стоит, а у нас всё ещё сделка. Потом прибегает директор или завпроизводства, выясняют, что случилось, раздают успокоительные обещания, выдают инструмент — и всё начинает раскачиваться заново.

К сожалению, это не исключение, а норма, и случается постоянно, когда тебе что-то нужно. А нужно почти всегда: за день можно сбегать на склад раза три, даже если с утра ты всё взял и припас. Что-то ломается, что-то идёт не по плану — и снова бежим.

Экономят на всём. Стулья разваливаются до смешного: отваливается спинка или седло. Корноверты — металлические трубочки, которыми зажимают камни — со временем растачиваются и их нужно менять. Это расходник, но их тоже не допросишься, хотя это основной инструмент закрепщика. В итоге они превращаются в нечто такое, будто ключ на десять стал ключом на пятнадцать. С бормашинами ситуация не лучше. То не крутят, то педаль не работает, то чувствительность не та, то люфтят. Чтобы было понятно, представьте, что вы сверлите дрелью углубление в собственном ногте. Если педаль работает плавно, вы аккуратно подготовите отверстие и сможете поставить туда блестящий страз. А если она срабатывает рывками — палец прошивает насквозь и там только бежать к доктору. Примерно так же обстоят дела и с изделиями.

Если камни выпадали, изделие несли тебе снова — ставишь ещё раз. И так могло быть раз пять. Бывало, что на кольцо уже повесили бирку, но камень всё равно вылетал, и его снова тащили к тебе. А вот это уже было бедой. Если бирка висит - изделие попало в реестр и обязано выйти. Если до бирки еще не дошло и бедолажное колечко все устали гонять по кругу — так и быть, на переплавку.

Вообще, когда изделию каюк, это часто видно изначально — ещё на стадии после литья или после первой фатальной ошибки. Иногда видишь литьё никудышнее, форму или модель нужно переделывать и в такое закрепить невозможно, топотишь к завпроизводства и объясняешь чего да как. Но всё было без толку. Директор хочет, надо делать, да и за модель уже заплатили. Ну и как результат, пока кольцо или серьга не пройдут с тобой сорок кругов ада, никто утилизацией не озаботится.

Сколько ни боролись — результат один и тот же. Обновлялся модельный ряд, и снова появлялась та же самая дичь.

С тисками для работы тоже была постоянная беда. Их сложно было выпросить, хотя иногда удавалось делать это по очереди раз в несколько месяцев, чтобы директор, не дай бог, не поседел от волнений за растраты. Мы сами искали мастеров по стране, кто делает хорошие тиски, уговаривали зав производства, а она уже шла к собственнику капитала и выбивала разрешение. Когда я уходил, спустя более чем три года работы, тисков поменяли всего три — при том что нужно было от восьми до десяти, в зависимости от того, сколько человек сидит на закрепке.

Были и «приколы» с техникой безопасности. Обычно изделие зажимают в тисках — иначе нужного нажима в руках не создашь, а на столе изделие просто выгнется. Инструмент — корноверт — это по сути шило, только не такое острое. Хотя когда его затачиваешь для выдалбливания горелых камней, он становится самым что ни на есть шилом. И вот ты орудуешь этим инструментом, давишь на него всем весом тела, чтобы либо зажать камень, либо выдавить его из залитого металлом гнезда. И тут тиски чуть проворачиваются или изделие срывается с ригеля, металл скользит по металлу — и это шило пробивает руку, которая держит тиски. Ощущения неописуемые, повторять не рекомендую. Травмы такого рода у закрепщиков — дело обычное. Если не раз в неделю у тебя лично, то раз в неделю хотя бы у кого-то в цеху это обязательно случалось.

Можно, конечно, каждое спорное или потенциально опасное изделие вгонять в специальный полимер. Для этого его нужно разогреть горелкой (если она вообще есть, и в ней есть газ), размять как пластилин, зажать в тисках, залепить изделие этим полимером, подождать, пока всё застынет, и только потом приступать к работе. После этого всё снова разогревается, изделие выковыривается и можно браться за следующее. Звучит красиво. Но если так играться с каждым изделием, вместо двухсот колец за день ты сделаешь пятнадцать. И тогда возникает закономерный вопрос: зачем я вообще посещаю это заведение? Если ради забавы — так проще просто сидеть и ничего не делать, без риска всадить себе металлический штырь в ладонь.

Ещё одна проблема — непостоянство работы. Пришел заказ на завод: быстрее-быстрее, директор-паникёр набирает двенадцать человек, чтобы всё успеть. А по факту работы — на троих. Ему-то понятно: хочется здесь и сейчас закончить партию, слить металл и купить себе очередной «Мерседес», но спустя три дня эти 12 человек будут сидеть без работы, пока не свалят из этой шараги.

Разумеется, люди быстро понимали, что с такими приколами здесь каши не сваришь, и увольнялись. Благо, всё увольнение заключалось в том, что ты просто не выходишь, и на этом всё. Ведь выпросить официальное трудоустройство — квест ещё тот, и даже пара старожил, отфигачивших по 10 лет, только при мне эту привилегию выбили. В общем, текучка безумнейшая, как на войне: только пришло пять новеньких — бац, завтра уже минус шесть человек.

Когда люди увольнялись и работы наваливало, я выходил сутками. Работал день, потом оставался после пяти вечера до глубокой ночи, шёл домой поесть, смотрел фильмец и возвращался обратно. В одну сторону топать около часа, так что я мог взять бутылку пива и устроить себе вечернюю прогулку.

На работе всё доделывал, записывал, сколько заработал, и если утром было что делать — продолжал. Если нет — шёл отсыпаться. Тут уж, если сроки не жмут, сам себе хозяин. Начальница была девчонкой хорошей, мы дружили, поэтому проблем не возникало. Если она просила срочно — я делал. Если мне нужно было пойти поспать — она не возражала.

Летом работа становилась настоящим спасением. В отличие от дома, в нашей стекляшке был кондиционер. А несколько лет подряд лето стояло такое адское, что невозможно было ни спать, ни думать, ни перевести дух ни днём, ни ночью. Поэтому летом я в цеху чуть ли не жил. Набираешь работы с пятницы, если есть запас, приходишь в выходной во сколько хочешь и сидишь сколько хочешь. Можешь сутки. Надоело — встал и ушёл.

Стекляшкой наши цеха назывались потому, что это были комнаты бывшего детского сада, разделённые пластиковыми перегородками с прозрачными окнами во весь рост. Весь заводик — это и был когда-то детсад. Всё сделали так, чтобы все всех видели и никто нигде не прятался и ничего не украл. Сидишь, по сути, как в витрине магазина. Все, кто ходят по коридору туда-сюда, глазеют на тебя, как на жирафу в зоопарке. Плюс три камеры следят за тобой со всех возможных ракурсов. А внизу на пульте сидит стукач, который при малейшем подозрении бежит к директору докладывать, сколько раз ты почесал ухо и открыл ящик стола.

Но были и плюсы. Если камеры показывают, что закрепка не работает — значит бунт, значит бегут к директору. И тут к нам прибегает либо сам светлоликий, либо завпроизводства, а то и оба два, и начинается выяснение, что же случилось.

Правда, такие забастовки, если и давали результат, то кратковременный и едва ощутимый. Всё быстро откатывалось назад. К тому же был у нас один штрейкбрехер, не идейный, а просто дурак. Мы сидим, бастуем, а он идёт, берёт работу и молча тыкает камни. Ни уговоры, ни объяснения не действовали. Ну не бить же его под камерами, в самом деле.

Из-за простоев, мизерного заработка и всего описанного выше текучка продолжалась до самого моего ухода. По-настоящему держались всего два сторожила: этот самый штрейкбрехер и ещё один парень, проработавший здесь лет десять. Все остальные либо когда-то работали и пытались вернуться, но, увидев, как всё изменилось, снова сваливали, либо приходили временщики — пересидеть. Ну или самые отчаянные — наркоманы и алкоголики в самом прямом смысле слова. Бывалые надеялись по старой памяти потягать грамчиков по сорок золота в месяц, из-за чего здесь раньше так охотно работали, но сейчас это подрезали так, что отчитываться приходилось за каждую пылинку даже не серебре, а если по угарам (пыль летит когда сверлишь, вес изделия уменьшается) у тебя не порядок, платишь из зарплаты — всё просто. Конечно на золоте хитрецы так просто не сидели бы за 7 000 – 10 000 гривен и они грамчик-другой потягивали, но это было делать непросто. До смешного, угары считали даже не серебре и с меня однажды списали аж цельных 2.80 за недостачу.

Для закалённых бойцов, пределом работы был год-два. Остальные, обычно — два-три месяца: всё увидел, всё понял и ушёл. Именно поэтому, как я догадался позже, нас и взяли учениками. Ученик — это безвольный раб: он не влился в коллектив, не знает старых порядков и ни на что не может претендовать. Ему нужно себя проявить, а значит он будет работать на любых условиях и не станет качать права.

Единственное, в чём они просчитались, — в выборе учеников. Мы почему-то были равнодушны к новым возможностям, дарованным великим благодетелем, и отчего-то оказались склонны к забастовкам.

На самом деле, если бы там всё удалось поставить с головы на ноги, добиться нормальной зарплаты и человеческих условий труда, это была бы замечательная работа — из тех, на которые можно каждый день идти с улыбкой, вприпрыжку. Но, увы, так не сложилось.

Самым серьёзным и для меня непростительным моментом стало происшествие с выплатами сдельной зарплаты. О разных «приколах» я, конечно, слышал заранее. Парни в цеху рассказывали, что если слишком много заработать, всю сумму могут просто не выплатить. Такое уже случалось не раз, и тот самый штрейкбрехер попадал на деньги дважды. Ему прямо говорили: остановись, не делай так много, нам всем порежут выплаты. Но он забивал болт, херачил как не в себя — и в итоге рубили зарплату и ему, и другим. За что ему, разумеется, были очень благодарны.

Я от таких историй был в шоке, но не думал, что это коснётся лично меня. Тем более что на тот момент моя зарплата была смешной и только начинала дотягивать до уровня старожилов. Это было порядка 7–8 тысяч гривен. При этом, чтобы не нервировать директора и не вызывать вопросов, существовало негласное правило — не зарабатывать больше 20 тысяч. Можно прикинуть, где я, а где призовые 20 тысяч с «Поля чудес». И тем не менее, обстоятельства сложились так, что в одно лето, когда я почти жил на работе, плюс многие ушли в отпуск, я всё же надолбил около 17 тысяч. До «опасного» лимита было ещё далеко, поэтому я чувствовал себя в полной безопасности.

Но тут вмешались третьи силы. Из отпуска вышел тот самый штрейкбрехер, и поскольку на золоте он был один на весь цех, он снова нахерачил больше 30 тысяч. А это уже больше полутора тысяч долларов, что, разумеется, привлекло внимание директора.
Когда дошло до оплаты, меня вызвала к себе завпроизводства и прямым текстом спросила:

— Сколько тебе можно заплатить так, чтобы ты не уволился? Директор сказал, что это слишком много и столько он платить не будет.

Я, конечно, малость опешил. Посмотрел на неё, сказал, что заработал всё согласно утверждённым расценкам, и ушёл. Что я должен был сказать «по науке» и мог ли я на что-то повлиять — не знаю. В тот момент такой поворот стал для меня ещё той подачей, учитывая сколько я беспросветно херачил, и правильных вариантов я просто не нашёл.

В итоге мне срезали пять тысяч и решили, что вопрос закрыт. Я же решил, что на этом моя работа здесь окончена. Сходил к ближайшей кафешке, бахнул рюмку текилы, вернулся в цех и изложил парням свои мысли о том, что отсюда нужно валить — желательно за границу, чтобы хоть что-то заработать. Многие, как это обычно бывает, покивали, но особого энтузиазма не проявили.

Сам я в ту же секунду тоже не был готов куда-то ехать и не имел чёткого плана. Но надеялся, что кто-то из коллектива откликнется, и вместе мы сможем что-то придумать. Энтузиазма я не увидел — и начал придумывать схему самостоятельно.

Как раз незадолго до этого мы с одним из коллег обсуждали ютуб. Он рассказывал, что его родственник делает обзоры китайских товаров, имеет канал на 70 тысяч подписчиков и с этого живёт. Сам себе хозяин, ни от кого не зависит.

Идея зашла мне очень сильно. Я и раньше пытался сунуться в эту нишу, ещё на заре ютуба, где-то в 2012 году, но тогда упёрся в стену между мной и средствами производства — в виде нормального компьютера. Теперь же я загорелся идеей заняться ютубом здесь и сейчас. Поначалу, конечно, пытался разгадать секреты «успешного успеха» у бывалых. Но чем дальше погружался, тем больше убеждался, что всё это — шарлатанство и пустозвонство с редкими, почти ни на что не влияющими дельными советами. Спустя годы я понял, что никаких секретных рецептов не существует вовсе. Есть лишь набор общих рекомендаций, которые могут лишь ускорить прогресс.

Я начал метаться, пробовать разные ниши, думать, что могло бы стать и работой, и делом мечты. Но всё привлекательное оказывалось самым сложным из-за бешеной конкуренции. Пробовал делать новостные выпуски по технике, аудиокнижки, кино и игровые новости — всё не то.

Во-первых, я тогда не понимал, что всё это уже давно существует и в более качественном виде. А если делать то же самое, нужно чем-то цеплять аудиторию. Но с колокольни дилетанта это неочевидно, поэтому я просто тыкал палкой то туда, то сюда и смотрел, что из этого выйдет. Надо сказать, кое-какие успехи всё же были. На канале, созданном давным-давно, лежали пару роликов с несколькими тысячами просмотров. И благодаря им я уже знал, что если делать хотя бы так, люди это смотрят. Оставалось понять — куда же мне сунуться.

В итоге я решил выбрать игровую нишу. Она была мне знакома и интересна. Дальше нужно было решать вопрос с железом. Как накопить денег на средство производства, которое позволит делать контент на должном уровне и работать с любыми материалами? Ответ был на поверхности — он касался моего давнего предложения ехать за границу.

После истории с зарплатой я ещё несколько месяцев ходил на работу, вынашивал план и всё больше времени уделял каналу. Работа становилась скорее развлечением и способом поддерживать штаны. Заказов было всё меньше, выходил я уже несколько раз в неделю, а зарплата падала всё ниже. В итоге, получив за месяц порядка двух тысяч гривен — как раз на два блока сигарет, — я просто перестал выходить на работу. Следующие месяца три я занимался исключительно ютубом.

К моменту моего ухода половина тех, с кем я теснее всего общался, уже разбежалась. Два друга уехали в Польшу на конвейер, а подружайка туда же, только на склад Amazon. А когда ушёл я, следом за ними уехала и завпроизводства.

Если подводить итог работы на ювелирке, он оказался примерно таким же, как и на стройке. Это скорее стоит расценивать как досуг, нежели настоящую работу. Да, было весело общаться с коллегами, удавалось что-то зарабатывать на текущее поддержание жизни, но что дальше? Ведь настоящая работа, по моему глубокому убеждению, должна не просто обеспечивать твое сиюминутное выживание, чтобы ты вышел на работу и завтра, но и могла обеспечить твое воспроизводство в виде потомства, а значит создание и поддержание семьи, а также твой духовный, личностный рост и отдых. Вот где начинается настоящая работа.

В моем случае, за почти четыре года на ювелирке за спиной у меня не осталось ничего, кроме приятных воспоминаний о коллективе и о свободном графике — иллюзии того, что эта часть моей жизни полностью под моим контролем. Материального же там нажить ничего не удалось.